Единственные, с кем мне сложно договариваться

Единственные «существа», с которыми мне по-настоящему сложно договариваться, — это дети. Особенно те, кто вырос в свободных обществах.

И здесь есть парадокс. Внутри своей семьи, со своими маленькими детьми, я всегда старался строить отношения на принципах свободы, любви, принятия — такими, какие они есть. Но в возрасте предтинейджеров и подростков, когда они начинают становиться самостоятельными, сепарированными личностями, у меня наступает кризис.

Мой кризис заключается в том, что я всё равно продолжаю считать себя старше, важнее, главнее и иерархически авторитетнее — несмотря на то, что для них это абсолютно не всегда так.

Я никогда не умел и не хотел сюсюкать с детьми, опускаться до уровня несмышлёнышей. Обычно до подросткового возраста они это ценят и уважают — и с этим удаётся нормально взаимодействовать.

Но когда они входят в период 9+ лет, становятся предтинейджерами — для меня открывается ад.

Мне трудно находить с ними общий язык. Я интуитивно выбираю позицию взрослого и старшего, человека, который несёт ответственность за их жизнь и судьбу. Но каждый раз натыкаюсь на жёсткий конфликт интересов: им кажется, что они уже достаточно взрослые, чтобы самостоятельно принимать решения. А главное — не слушать мнение тех самых взрослых, от которых они при этом зависят на сто процентов.

Мои попытки выстроить коммуникацию с позиции логики, структуры и менеджмента каждый раз терпят неудачу. Потому что их логика основана не на «почему» и «зачем», а на простом и честном «хочу». Вопросов «почему» и «зачем» они задают бесчисленное количество, но, как мне кажется, слышать ответы на них они не хотят — а если и слышат, то слышат по-своему, через призму «хочу / не хочу», «требую».

И каждый раз, сталкиваясь с этим, я ловлю себя на ощущении беспомощности: мои привычные инструменты просто не работают.

Особенно сложно становится, когда речь идёт о моих детях-подростках. Мне трудно подбирать к ним ключи, выстраивать устойчивые коммуникационные схемы, договариваться так, как я привык договариваться со взрослыми людьми.

Думаю, здесь есть более глубокий слой.

В моём детстве воспитание строилось на жёсткой иерархии. Взрослые и старшие всегда были правы. Им не нужно было объяснять причины своих решений или доказывать необходимость действий. Распоряжение — значит распоряжение.

Я тоже спорил. Пытался что-то доказывать. Но у меня не было иллюзий: родители и государство иерархически имели право приказывать, а я был обязан подчиняться. Так же, как и приказам государства в целом.

И чтобы добиваться своего — в переговорах с родителями, со школой, с системой, с властью — нельзя было разговаривать напрямую.

Прямой диалог не работал. Логика не работала. Апелляция к интересам — тоже.

Работало другое.

Нужно было лавировать. Манипулировать. Уходить от прямых столкновений. Обманывать. Хитрить. Договариваться в тени.

Делать всё так, чтобы формально подчиняться, но по факту — жить по-своему. Так, чтобы старшие не знали, не замечали или делали вид, что не замечают. Так, чтобы система не приставала.

По сути, это была школа непрямых переговоров. Школа скрытых стратегий. Школа выживания внутри жёсткой вертикали.

Мы научились не договариваться, а выкручиваться. Не обсуждать правила — а искать лазейки. Не выстраивать контакт — а избегать наказания.

И эта модель, как выясняется, очень плохо работает там, где от тебя ждут открытого диалога, а не скрытой войны.

И здесь вступает в силу чистая бизнес-логика.

Если перевести эту ситуацию на понятный мне язык, получается, что я хочу быть их начальником, руководителем, владельцем компании, внутри которой они находятся. Тем, кто определяет правила, несёт ответственность и принимает финальные решения.

А они хотят видеть себя равноправными партнёрами.

И именно здесь возникает краеугольный камень конфликта. Потому что в моей системе координат партнёрство предполагает разделённую ответственность, опыт, зрелость и готовность нести последствия своих решений. А в их — партнёрство означает право голоса без обязательств и ограничений.

По сути, мы оказываемся в переговорах, где одна сторона хочет управлять, а другая — участвовать, но не подчиняться. И ни одна из сторон не считает себя неправой.

Отсюда и в постсоветском бизнесе так много токсичных продаж. «Втюхивания». Обмана. Непрозрачности.

Честность в этой системе — не козырь, а проблема. Она делает уязвимым.

Поэтому используются схемы:

• суперкомиссии
• подковёрные игры
• откаты
• серые договорённости
• манипуляции вместо разговора

Коррупция в этом смысле — не случайность и не «испорченные люди». Она рождается из привычки делать не по правилам, а так, как хочется, даже если это против закона, морали и здравого смысла. Потому что иначе — «не выжить». Потому что иначе — «сожрут».

И вот здесь возникает ещё один парадокс.

Современные дети устроены иначе. Они гораздо более свободны. Они требуют внимания, уважения и диалога. Как будто находятся с тобой на одном уровне — не по возрасту, а по праву голоса.

И все те стратегии, которые работали с системой, с государством, с вертикалью, — не работают с ними.

Манипуляция считывается. Давление вызывает сопротивление. Обход правил превращается в открытую войну.

И здесь у меня возникает внутренний конфликт.

Я не до конца понимаю, где проходит граница:

• где я взрослый и родитель,
• а где собеседник,
• где иерархия,
• а где равенство.

Когда мои ожидания не совпадают с реальностью, во мне включается злость. И в этот момент я уже не всегда способен вести себя адекватно.

Это моя проблема. Я с ней работаю. Я развиваюсь.

Но, к сожалению, не всегда и далеко не во всём у меня получается оставаться разумным.

И, возможно, главный вопрос здесь не в детях. А в том, какие модели власти, контроля и переговоров мы продолжаем нести в себе из прошлого — и готовы ли мы их пересобирать.